Удивительное перевоплощение Ларисы Сербиновой, которая на пенсии заговорила на испанском.
Всю жизнь она хранила молчание, скрывая за обыденностью настоящий океан чувств. Сегодня Лариса Сербинова (на фото справа) – не просто бывший фармацевт. Жители Рени слушают поэзию пенсионерки, затаив дыхание: строки льются то соловьиным украинским, то вдруг загораются певческим испанским, захватывая слушателя врасплох. В канун Международного дня поэзии, отмечаемого 21 марта, в Ренийском историко-краеведческом музее состоялся творческий вечер Ларисы. А потом мы встретились с Ларисой Петровной, чтобы разгадать тайну ее запоздалого, но столь яркого творческого взлета.
Первая любовь и социальная пропасть
— Лариса Петровна, помните свое первое стихотворение? Позвольте угадаю: причиной была первая любовь?
— Вот именно. Все началось с Николки — одноклассника, к которому я питала нежную симпатию. Как-то он подарил мне сборник «Избранное» Александра Блока, оставив лаконичную надпись: «Просвещайся!». Сначала творчество Блока меня совсем не задело. Однако чувства к парню заставляли снова и снова раскрывать ту книгу, пока поэзия наконец не отозвалась в моем сердце.
К сожалению, нашей симпатии не суждено было перерасти во что-то большее из-за социальной пропасти. Хотя в советское время декларировали равенство, на самом деле оно было иллюзорным. Моя мама — простая работница «Зеленхоза» — сама поднимала трех дочерей на мизерную зарплату, выращивая цветы в оранжереях для городских клумб. Семья же Николая принадлежала к высшей социальной ступени, и его родители категорически были против даже нашего общения. Я остро переживала эту несправедливость, от которой раньше страдали и мои старшие сестры. От боли я плакала, а потом написала свое первое стихотворение, посвященное ему. И знаете – стало легче.
Детство под светом портовых прожекторов
— Недавно в Рени прошел ваш первый творческий вечер. Прошел на одном дыхании, будто это был не дебют, а выступление опытной артистки. Откуда такая уверенность перед аудиторией?
— Это воспитано с детства. Моя первая учительница, Светлана Дмитриевна Кричевская, часто просила меня выйти перед классом и с выражением прочесть стихотворение. Ее внимательный взгляд вдохновлял меня. Позже учительница словесности Мария Яковлевна Острикова зачитывала отрывки из моих произведений как образец – и я пыталась писать еще лучше.
К счастью, тогда было принято дарить книги. Так, в моей библиотеке появились Джек Лондон, Федор Достоевский и другие классики. А еще были мамины сказки на ночь... Когда я повзрослела, мы ввели свою традицию: я читала вслух художественные произведения для мамы и сына.
Мы жили очень скромно, поэтому научились радоваться мелочам. В моем детстве нашим величайшим развлечением были прогулки по берегу Дуная. Мы с сестрами ждали сумерек, когда в порту Рени включали прожекторы. Их сияние отражалось в волнах – словно горели миллионы бенгальских огней.
Почему голос музы затих на десятилетие?
— Продолжали ли вы писать во взрослом возрасте?
– Почти нет. Но во время учебы в медицинском училище моим единомышленником стала преподавательница химии Ирина Сергеевна Кущ — чрезвычайно эрудированная женщина, которая обожала творчество Андре Моруа. Мы часами дискутировали о литературе. Когда я посвятила ей стихотворение, она умоляла меня: «Пожалуйста, не прекращай писать!».
Но впоследствии жизнь изменилась. Рядом не осталось людей, которые поддерживали бы этот огонь. Напротив, мне говорили, что поэзия — это пустая трата времени, которая «ничего не стоит». Бытовые проблемы и жизненные проблемы затянули меня, и голос музы затих на долгие годы.
Болгарский диплом и право женщины быть личностью
— Вы так тонко чувствуете слово — почему же выбрали фармацию?
— Моя бабушка была известной повитухой, поэтому медицина была у нас в крови. Я мечтала об институте, но из-за отсутствия финансовой поддержки со стороны семьи (для студентки она крайне нужна) была вынуждена поступить в училище. Училась усердно, получала стипендию и за два года получила профессию. Потом поняла: это был Божий промысел.
— Однако позже вы все же получили филологическое образование в Болгарии, в Софийском университете. Как это произошло?
— В 27 лет я горячо влюбилась в болгарина и уехала за ним на его родину. Чтобы понимать любимого, я начала настойчиво учить язык и наконец поступила в университет имени Святого Климента Охридского на специальность «Переводчик». Однако личная жизнь дала трещину.
Несмотря на развод, я горжусь тем, что получила этот диплом. Я открыла для себя болгарскую литературу, в частности гениальную Елисавету Багряну — для меня ее творчество глубже Ахматовой или Цветаевой. Я всегда искала в литературе женские голоса, чтобы понять, как они транслируют свои эмоции.
Мир поэзии долго принадлежал мужчинам, потому что общество требовало от женщины молчания. Например, в мусульманском мире, с точки зрения какого, мы, украинские женщины, «неправильно воспитаны»: должны быть только тенью мужчины, но имеем собственное мнение и стремимся к самореализации.
Поэтому для меня так важен пример Габриэлы Мистраль, которая добыла в борьбе свое право на чувства и стала нобелевской лауреаткой.
Стихотворение вместо подарка
— Почему после развода вы не остались в Болгарии?
— Я была там «чужеземкой» — иностранкой из Советского Союза без гражданства. Мой маленький сын страдал тяжелой формой астмы, я не могла выйти на работу, потому что он нуждался в постоянном уходе. Поэтому я вернулась в Рени, к маме.
Здесь и пригодились мои знания фармацевта. Я «корректировала» назначение врачей, чтобы не навредить родным. То, что мама, несмотря на болезни, дожила до 90 лет — моя самая большая победа. Она была единственным человеком, который научил меня безусловной любви. Позже моей опорой стал сын.
Мы жили в условиях постоянной «домашней больницы» и хронической нехватки средств. Когда сыну исполнялось 14, у меня не было денег на подарок. Я спросила: «Можно я подарю тебе стихотворение?». С этого времени это стало нашей традицией. Теперь он с гордостью читает мои стихи друзьям. Собственно мой золотой сын и вернул меня на творческий путь.
Генетический код и испанская страсть
— Как вы, вырастая в русскоязычной среде, смогли полностью перейти на украинский в творчестве?
— С началом полномасштабной войны, сын принципиально перешел на украинский язык. Я не могла его не поддержать. Сначала не хватало словарного запаса, поэтому я снова открыла для себя Стельмаха, Лесю Украинку и Кобзаря. Теперь пишу только на родном языке. Это мой вклад в украинскую культуру, потому что я живу на этой земле. А еще во мне проснулись генетические записи отца — винницкого украинца.
— Но на вечере вы декламировали еще и на испанском!
— Так случилось, что до широкомасштабной войны мой сын уехал в Испанию — тамошний климат благоприятен для его легких. Он начал работать и учить испанский, получил сертификат уровня B2. Разве мама может отставать? А еще изучение испанского — это мой способ противостоять депрессии и одиночеству во время войны. Я нашла онлайн-курсы с носителями языка, учусь. Я открыла для себя отличные испанские песни. Параллельно углубилась в изучение живописи Эгона Шиле, Ван Гога, Жоржа де Латура. Даже планирую прочесть лекции о них в библиотеке или музее.
«Источники» силы: когда поэзия дарит крылья
— Кто сегодня является вашим кругом поддержки?
— Моя поэтическая семья — литературный клуб «Источники» под руководством Лилии Олейник. Это снова Божий промысел. Началось с того, что журналист Анатолий Добрянский увидел мое стихотворение «Дамба» и отнес его в редакцию местной газеты. Опубликовали в День города. Затем была публикация стиха ко Дню Дуная. Мое творчество заметила библиотекарша Валентина Осадчая и пригласила на чтение. Так я в первый раз вышла к публике. Теперь я не просто пенсионерка, а активная член клуба. Мне наконец-то стало легко, потому что я нашла людей, с которыми могу говорить на языке поэзии.
Антонина БОНДАРЕВА
Дев'ятий вал
Дев'ятий вал, як буйний божевільний,
Все під собою
Вбив і потопив,
І чайку, що не встигла відлетіти,
До рідних берегів не відпустив.
І там, під товщею води і крові,
Вона від болю змовкла назавжди,
Та Бог із милості великій, чи з любові,
Вустами вітру їй сказав: Зажди!
І вітер, що здіймався над водою,
Разом з уламком щогли чи хреста,
Її жбурнув із силою такою,
Що Бог побачив — чайка воскреса!
Ледь ворухнулись зламанії крила,
А вітер пір'я мокре обсушив,
І дах над нею — монолітна брила,
Від блискавиці й грому захистив.
І в тих маленьких чайчиних зіницях
Маяк життя заблимав, як сигнал,
Що час мені душею пробудиться,
Бо судний день для мене не настав.
Чи довго мені бути в цій пустелі,
Де тільки вітер хмари розганя,
Де від прибою глухо стогнуть скелі,
А чайка крила тягне навмання?
О, час мій вірний!
Просто будь зі мною!
Не дай мені піти у небуття,
Щоб я відчула, як в зранені крила
Із кров'ю повертається ЖИТТЯ!
Понравилась статья? Поделитесь с друзьями!
